Frater Cererius: никогда с большинством. (![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} bratkin) wrote,@ 2006-08-27 04:32:00 |
|
| Current location: | перед сном |
| Current mood: |  cheerful |
| Current music: | Bestiarium, Inkeri valssi |
Чистим архивы, часть 4
Из времен нашей Kampf против Фроянова, текст написан для сайта istfuck.narod.ru, куда я писал под псевдонимом Лукич. По слухам , его прочла Сама.
Лукич
Научные достижения, политические воззрения и социальный заказ:
границы допустимого
(к вопросу об исторических прецедентах и аналогиях)
Mои беседы с теми из сторонников Фроянова, кто не отрицал справедливых претензий к нему, его политической позе или книжкам “Октябрь 1917” и “Погружение в бездну”, показали, что для некоторых студентов и выпускников Исторического факультета заслуги Фроянова как ученого, специалиста по истории Древней Руси покрывали любые его политические выступления, сколь бы неприглядными они ни были. Иногда приходилось даже слышать призывы “не осуждать великого ученого за его политические воззрения” и за то, как, где и при каких обстоятельствах он их высказывает. (…).
На память приходит другой пример из истории — увы, пока малоизвестный в нашей стране. Это судьба Герхарда Киттеля (1888-1948), чей жизненный путь является классическим примером того, как ученый, снискавший в первой половине жизни славу незаурядного исследователя, может в навсегда погубить ее своим участием в позорном и антинаучном политическом предприятии. Естественно, я далек от мысли проводить прямую аналогию между карьерой г-на Фроянова и Герхарда Киттеля и прошу гг. политических противников не передергивать мои слова. Предлагая вниманию читателей биографию немецкого ученого, я надеюсь, что она заставит нас задуматься о том, где проходит грань между научной деятельностью и выполнением социального заказа, политической активностью и преступлением, разрушающим репутацию, доброе имя и самую личность ученого.
* * *
Герхард Киттель, родившийся 23 сентября 1888 года, был сыном Рудольфа Киттеля, виднейшего немецкого гебраиста и текстолога, выпустившего классическое издание текста древне-еврейской Библии. Герхард последовал по стопам отца, еще в университете избрав областью своей специализации библеистику, а конкретнее — историю Нового завета.
Талантливый молодой ученый делал достаточно быструю и успешную карьеру в науке. Первые его большие публикации увидели свет еще до начала Первой мировой войны. В 25 лет Киттель становится преподавателем Кильского университета, затем, когда в 1917 году его отец занимает пост ректора Лейпцигского университета, Киттель-младший перебирается в Лейпциг, но ненадолго. В 1921 г., в неполных 33 года, он получает профессорскую кафедру — вначале в Грейфсвальде, а затем, с 1926 года, в Тюбингене.
Профессором по кафедре Нового завета в Тюбингенском университете Киттель оставался в течение 19 лет вплоть до своей бесславной отставки. В течение первого десятилетия своего профессорства Герхард Киттель получает широкую известность как один из крупнейших немецких историков-библеистов, плодотворно изучавший историю Палестины на рубеже двух эр, вопросы авторства ветхозаветных апокрифов. Неоднократно Киттеля приглашали читать лекции за рубежом: Кембридж, Лунд и Упсала, Амстердам и Копенгаген принимали его, почитая это великой для себя честью. Слава Герхарда Киттеля как неординарного ученого и наставника была настолько сильна, что студенты из разных уголков Европы и Америки прибывали специально для того, чтобы учиться под его руководством.
О том, что высокая оценка научных достижений Киттеля была далека от какого бы то ни было лицемерия, говорит хотя бы тот факт, что даже в 1947 году, когда бывший профессор, с позором изгнанный из университета и обвиняемый в сотрудничестве с нацистами, находился в тюрьме, в английских научных журналах можно было встретить самые восторженные рецензии на его работы по библеистике. Более того, помимо основных занятий Киттель с 1928 года начинает редактирование капитального энциклопедического словаря по Новому завету (названному впоследствии по именам редакторов “Словарем Киттеля-Фридриха”). Это фундаментальное, непревзойденное до сих пор пособие представляет собой обширную коллекцию словарных статей, в которых досконально исследуется каждое слово, встречающееся в греческом тексте Нового завета, разбирается его значение и понимание в корпусе античных авторов, Септуагинте (греческом переводе Ветхого завета), сочинениях Филона Александрийского и Иосифа Флавия, христианских памятниках и более поздней литературе. Первые четыре тома этого многотомного издания, отредактированные Киттелем, увидели свет в 1933-1942 годах, пятый же был подготовлен к началу 1945 года.
Но интересы Герхарда Киттеля не исчерпывались одной только библеистикой. Второй составляющей его занятий была политика. Почти сразу же после прихода к власти нацистов — в мае 1933 года — Киттель вступает в НСДАП. В 1936 году, когда при “Рейхс-институте истории Новой Германии” (крайне идеологизированном учреждении, задачей которого была идеологическая поддержка и “научное” обоснование нацистских концепций) был открыт “Отдел изучения еврейского вопроса”, Киттель, не колеблясь возглавил его и активно участвовал в его работе, санкционируя своим авторитетом ученого мировой величины многочисленные антисемитские “исследования” членов этой псевдонаучной организации и публикуя собственные сочинения той же направленности.
Причины, по которым один из крупнейших ученых внезапно примкнул к нацистскому движению, непонятны, особенно если учесть, что почти до самого прихода Гитлера к власти Киттель придерживался диаметрально противоположных воззрений. Он выступал яростным критиком любых попыток объявить иудаизм и Талмуд “отсталыми”, “неполноценными” или “узконациональными” — напротив, доказывал Киттель, непреходящая значимость иудейской религии не имела в человеческой истории прецедента. Одной из главных идей, которые отстаивал Киттель в это время, была принципиальная равноценность иудаизма провозвестию Иисуса, давшего систематическое и универсальное толкование еврейской Библии; ученый видел в иудаизме уникальную религию, соединившую воедино мистический и этический принципы и давшую миру невиданный дотоле синтез. Вселенский призыв раннего христианства, по мнению Киттеля, был обусловлен и подготовлен всем предшествующим развитием иудаизма. Исследователи справедливо называют главный труд Киттеля “апофеозом толерантного отношения к иудаизму, восхищения им и уважения к еврейскому народу”.
Тем страннее была внезапная метаморфоза, произошедшая с ним в 1930-х годах. Отдельные предвестия ее можно заметить, например, в одном из его выступлений, произнесенных им во время пребывания в Швеции в 1921 году. Вся речь Киттеля — яростное обличение пороков современного общества, возникших в результате воздействия на Германию чуждых ей идей Просвещения, наводнивших ее на идеологическом уровне рационализмом и секуляризмом, расшатыванием моральных устоев, традиционного уклада жизни и христианской религии; на практическом же — проституцией, венерическими болезнями, преступностью, декадансом, приведшими вкупе к поражению Германии в войне и национальному унижению. В 1933 году Киттель назначил виновных в этих “ужасных преступлениях”. Нетрудно догадаться, что ими стали евреи.
1 июня 1933 года Киттель выступил в Тюбингене с публичной лекцией, выпущенной впоследствии отдельной брошюрой. Называлась она “Judenfrage”, “Еврейский вопрос“. Суть этого пресловутого “вопроса”, по выкладкам Киттеля, заключалась в том, что евреи диаспоры, проживая среди других народов, неизбежно остаются силой чуждой и враждебной им. В особенности трагичным это оказывалось для немецкого народа и Германии, поскольку смешиваясь с германской расой, евреи заражали немецкий Volk чуждой кровью и чуждыми воззрениями, что и приводило к деградации и всем тем насчастьям, которые он живописал перед шведской публикой. Какие же ответы на этот “вопрос” предлагал Киттель?
Ответов он видел четыре. Первым из них было полное уничтожение еврейского народа. Эта альтернатива Киттелем решительно отвергалась, однако не из моральных соображений или сострадания, а исключительно с точки зрения прагматизма — во-первых, рассуждал Киттель, это трудновыполнимо; во-вторых, едва таким образом можно добиться требуемых результатов. Второе решение — создание еврейского государства в Палестине и депортация европейских евреев на его территорию — отвергалась Киттелем на том основании, что скудость палестинской почвы и сопротивление арабского населения не позволили бы сосредоточить там все “европейское еврейство”, а без этого вся затея теряла смысл. Третья перспектива, ассимиляция, по мнению Киттеля была главным злом, тем каналом, по которому немецкая культура и цивилизация наполнялась чуждым ей духом еврейства, многообразным и многовидным, но одинаково враждебным. За десять лет Веймарской республики, говорил он, Германия стала жертвой агрессии “безродного еврейства” и его агентов, либералов разного толка и интеллигенции, лишенной национальных корней, тайно и явно способствовавших разрушению Германии и несущих прямую ответственность за национальное унижение страны. В итоге, заключал Киттель, остается только один-единственный путь — изоляция евреев от окружающих народов. Иными словами, создание гетто, незамедлительное введение ограничительных законов, запрета на профессии и смешанные браки, изгнание евреев из всех областей общественной, политической, культурной и экономической жизни — и в особенности, высшего образования, национальные немецкие традиции которого требовали защиты от каких бы то ни было посягательств.
На публикацию текста этой лекции откликнулось немало европейских интеллектуалов (в их числе и Мартин Бубер), удивленных внезапной переменой, произошедшей с известным ученым, и указывавших на беспочвенность, надуманность и псевдонаучность построений Киттеля. В ответ на их выступления Киттель выступил с пространным письмом, в котором “обосновывал” цивилизационную разность “еврейства” и германского народа, принципиальную инаковость и полную самобытность германской цивилизации, которая не позволяла проводить никаких сравнений между ними. “Одно есть германское, другое — еврейское, — говорил Киттель, — и разница между ними столь же велика, как между птицей и рыбой”.
Политико-идеологическая программа такого рода подкреплялась и соответствующими псевдонаучными изысканиями. Киттель, будучи главой “Отдела изучения еврейского вопроса” при “Рейхс-институте истории Новой Германии”, становится постоянным автором издававшегося при этом отделе журнала “ForschungenzurJudenfrage”. Цель журнала и задачи, поставленные перед его сотрудниками, определялась самим Киттелем так: “Служба в Рейхс-институте заключается в том, чтобы создать национал-социалистическую науку, которая станет наиболее действенным средством в борьбе против мирового еврейства”.
Любые другие научные занятия в этот период оказываются отодвинутыми на второй план или забытыми ради выполнения именно этой задачи — создать нацистскую “теорию еврейского вопроса”. Так, в серии пространных статей, появившихся в 1935-1939 гг., Киттель “обосновывает” “дегенерацию еврейства”, произошедшую, по его мнению, между 500 г. до н.э. и 500 г. н.э. и выразившуюся в том, что лишившись собственного государства, евреи превратились в “пришельцев без корней, без родины”, злонамеренно предававшихся расовому смешению, для успеха которого они отвергли “укорененную сельскую жизнь”, переселившись в города диаспоры, но не забывших о своем иудаизме, ставшем под влиянием Талмуда “легалистическим”, “казуистическим” и расистским. Именно талмудический расизм, по мнению Киттеля, побуждал евреев стремиться в средние века и новое время к мировому господству, подчиняя себе народы диаспоры через смешанные браки и проникновение во все области их жизни. Наукообразное изложение подкреплялось многочисленными ссылками на различные источники — повествовательные, археологические, эпиграфические — которые производят ошеломляющее впечатление на неподготовленного читателя, а на поверку оказываются либо искаженными, либо произвольно и тенденциозно перетолкованными, либо прямо сфальсифицированными. Примером может служить истолкование так называемых “Терракотт из Трира”. Эти небольшие статуэтки фривольного стиля (мужские с карикатурно искаженными чертами лица и гипертрофированными половыми органами — наиболее колоритная изображает мужчину с двумя пенисами в момент совокупления), датированные III или IV веками новой эры, и сохранившиеся лишь во фрагментах, по Киттелю являются свидетельствами расового чутья древних германцев. Усмотрев в лицах статуэток “еврейские черты”, а также “недвусмысленные следы обрезания”, Киттель объявил их древнейшими вещественными доказательствами того, что в первые века новой эры германские народы проповедовали недопустимость смешанных браков с евреями, своего рода прообразом гитлеровского законодательства, предвосхищающим его на 1600 лет. Настолько же “научными” были и другие многочисленные доказательства, приводившиеся Киттелем. Завершалось “исследование” закономерным в данном случае панегириком Гитлеру и принятым незадолго до того “Нюрнбергским законам о чистоте расы”.
С 1940 года Киттель становится постоянным сотрудником и соавтором Ойгена Фишера, одного из основных нацистских расовых идеологов. Их совместное сочинение, выходившее в нескольких томах (изданию последнего пятого тома помешало падение Третьего рейха), продолжало основные линии, намеченные Киттелем в предыдущих ”исследованиях”. Личные изыскания Фишера, написавшего вторую часть этой работы, состояли, например, в том, что скульптура доколумбовой Америки, изображающая горбоносых людей с резкими чертами лица также является свидетельством существования у примитивных народов “антиеврейских инстинктов”. В последних томах, напечатанных в 1944 и начале 1945 года, падение Римской империи Киттель и Фишер объясняли расовым смешением, вызванным злокозненным воздействием еврейской диаспоры на “здоровый нееврейский элемент”.
Справедливости ради следует сказать, что хотя Киттель и был наиболее плодовитым из нацистских интеллектуалов такого уровня и называл себя не без гордости “первейшим германским авторитетом в области научного изучения еврейского вопроса”, его нельзя назвать наиболее радикальным из нацистских псевдоученых. Так, ведомство Розенберга неоднократно порицало Киттеля-Фишера и издававшийся ими журнал за “христианские пережитки, отсутствие фанатического мировоззрения и недостаточное внимание к проблеме соблюдения чистоты расы”. Как справедливо замечает один современный исследователь, “не мягкость Киттеля, а ревность Розенберга лежали в основе подобных упреков”.
В то же время Киттель относился крайне подозрительно к любым неоязыческим экспериментам, предпринимавшимся в нацистской Германии и протестовал против них — вплоть до того, что в 1943 году едва не объявил о прекращении всякой работы для официальных структур НСДАП (но не возглавлявшегося им института). Впрочем, если это желание и возникло в душе Киттеля, то оно было быстро подавлено. Позднее, оказавшись в тюрьме, он пытался убедить своих судей в том, что в знак несогласия с решением райкома партии (который якобы не допустил его до службы в фольксштурме) Киттель порвал свой партбилет на улице, прямо на глазах у прохожих. На деле же, как показывают сохранившиеся в архивах документы, именно в этот период Киттель неоднократно обращался в райком с требованием освободить его как теолога от необходимости вступать в фольксштурм и жаловался на то, что прошение об этом требовалось составить в таких словах, которые унижали его профессорское достоинство.
Показное фрондерство не исчерпывалось перепиской с райкомом НСДАП. В том же 1943 году, в марте, сын Киттеля, служивший на Восточном фронте, прислал ему письмо с описанием зверств айнзацкоманд, истреблявших еврейское население Польши и Советского Союза. В тот же день, читая в Вене лекцию перед более чем тысячей слушателей, Киттель процитировал это письмо, добавив, что “все ужасы сейчас оживают там” — после этого в течение нескольких дней он был уверен в неминуемом аресте (которого, впрочем, не воспоследовало). Следует сказать, и о том, что некоторые германские евреи, пережившие Холокост, считали именно вмешательство Киттеля причиной своего спасения. Действительно, начиная с после Хрустальной ночи — ноябрьских погромов 1938 года — и вплоть до конца 1941 г. Киттель официально и приватно обращался к высшим функционерам гитлеровской партии с требованием предотвратить массовые убийства, ограничиваясь одной лишь тотальной расовой сегрегацией. Но не будем заблуждаться: причиной такой оппозиции было отнюдь не сострадание к жертвам “окончательного решения еврейского вопроса”, а вполне прагматические соображения, которые были им высказаны еще в 1933 году. Более того, несмотря на все свои призывы, Киттель не прекращал своих псевдонаучных изысканий, которые становились идеологическим обоснованием для практиков из гитлеровского окружения — и именно это следует считать критерием его истинного отношения к “еврейскому вопросу” и Холокосту. Хотя величайшее в мировой истории организованное убийство было подготовлено, а его необходимость “научно обоснована” трудами не только Киттеля, но и многих других нацистских интеллектуалов, его научный авторитет, его репутация серьезного ученого сыграли не последнюю роль в утверждении и подкреплении гитлеровского антисемитизма.
* * *
В конце апреля 1945 года Тюбинген был занят частями французской армии. Киттель был арестован 3 мая 1945 года и в тот же день лишился профессорской кафедры. Потерял он и остатки некогда блистательной репутации: ученое сообщество отвернулось от него. В течение семнадцатимесячного заключения, готовясь к суду (который так и не состоялся), Киттель готовил пространное оправдательное слово, в котором ссылался на то, что он не знал о планах полного уничтожения евреев, что пост, который он занимал и партийные поручения, которые он исполнял, были крайне незначительными. Он заявлял о том, что все его действия были продиктованы исключительно его патриотизмом, искренней любовью к Германии. Он указывал на свои прежние, донацистские научные заслуги и достижения, цитируя положительные отзывы на его работы того периода. Он ссылался на свою дружбу с евреями в 20-е годы, требовал от суда доказать, что он пропагандировал антисемитизм и не заниматься голословным обвинением — как сказали бы сейчас, “навешиванием ярлыков”.
Естественно, все это не помогало и не могло помочь. Отношение к Киттелю оставалось неизменным, более того — оккупационные власти поставили вопрос о том, имел ли Киттель моральное право продолжать редактирование следующих томов энциклопедического словаря и не следовало ли в этой ситуации возложить полномочия научного редактора на кого-либо из его коллег по университету, немецких ученых, чья репутация не была опорочена антисемитскими выступлениями. Это грозило лишить Киттеля последнего аргумента, на основании которого он мог бы требовать освобождения из тюрьмы.
Он обратился с письмом к одному из известнейших английских ученых, Чарльзу Гарольду Додду, нижайше прося дать свой отзыв на уже подготовленные Киттелем тома словаря и посодействовать таким образом его освобождению. Это обращение сыграло свою роль: Додд, заручившись поддержкой французских и американских ученых, сумел убедить оккупационные власти в том, что возобновление работы над изданием словаря было бы делом крайне желательным и лишь Киттель мог в кратчайшие сроки справиться с этой задачей. Только в октябре 1947 года Киттель был выпущен на свободу. Оправдан судом он не был, и обвинение продолжало висеть на нем. Но гораздо более тяжелым наказанием стал позор. Лишенный и кафедры, и положенной пенсии, и положения в обществе, и научной репутации, он был вынужден ждать, пока французские власти позволят ему вернуться в Тюбинген, а затем — пока американское командование разрешит ему поездку в Штутгарт, где готовился к печати очередной, пятый том энциклопедического словаря. В феврале 1948 года все бюрократические формальности, наконец, были улажены и получено разрешение возобновить печатание, но дни Киттеля были сочтены. Он умер 11 июля 1948 года в возрасте 59 лет.
После его смерти работа над словарем надолго прекратилась. Пятый том, подготовленный к печати в конце 1944 года, увидел свет только через десять лет, в 1954 году. И этот, и другие тома редактировал другой немецкий библеист, Герхард Фридрих. Словарь Киттеля-Фридриха стал не только классическим пособием для всякого, кто занимается историей Нового завета, но и напоминанием о человеке, задумавшем их — некогда серьезном и уважаемом ученом и незаурядном библеисте, а впоследствии нацистском идеологе, погубившем свою репутацию и покрывшем позором свое имя.
Пошел седьмой год с 26 августа 2000 года. :)
